Освобождение  Николаевщины от немецко-фашистских захватчиков  проходило в течение нескольких недель - с 7 по 31 марта 1944 года, особенно ожесточенные бои шли за город  Николаев 28 марта. В преддверии празднования мы подготовили подборку воспоминаний о годах Великой Отечественной войны участников боевых действий и их родственников.

Николаевский  ветеран Степан Ильин, рассказывая о происходившем в те страшные дни в нашем городе, вспомнил о том, что на подходах к Николаеву фашисты встретили советских солдат шквальным огнем - особенно это чувствовалось в районе Широкой Балки, которая стала их опорным пунктом. Там бой шел целые сутки. На следующий же день, 28 марта, был дан приказ о штурме Николаева. «Поднялись все, как говорится и мертвые и живые и Николаев был освобожден», - сказал он.

Дмитрий Иванович Заковоротний, известный николаевский краевед, ветеран Великой Отечественной войны, участвовавший также в боях за освобождение Румынии, Венгрии, Австрии и Чехословакии, в своей книге о женщинах-воинах Николаевщины, частично опубликованной на сайте familyface.net, пишет:

Войну я знаю не понаслышке, а лично с ней  знаком. 5 августа 1941 года в 13 часов 45 минут  группа немецких бомбардировщиков неожиданно сбросила бомбы на Черноморский судостроительный завод, где я работал модельщиком в цехе №1.

Первая паника, первые ужасы, первые жертвы... 
9 августа в составе батальона ополченцев, направленных на рытье противотанковых окопов, я попал под обстрел немецких передовых отрядов, рвавшихся к Николаеву в районе Новой Одессы. Снова паника, ужас, новые жертвы...

Затем кромешный  ад на херсонских переправах через  Днепр. Ополченские отряды под Москвой  осенью 1941 года. После учебы в  Омском пехотном училище - бои в Сталинграде, первое ранение. Полевой госпиталь, эвакогоспиталь, санитарный поезд от Пензы до Кузнецка в Сибири, снова госпиталь. После выздоровления - участие в боях на Северо-Западном фронте, снова контузия, опять полевой госпиталь. Затем были Брянский фронт, Курская дуга, освобождение Украины от Харькова до государственной границы, Ясско-Кишиневская операция, бои в Румынии, Венгрии, взятие Братиславы и Вены, освобождение Чехословакии и, наконец, 9 мая 1945 года под Прагой. Более 3-х лет беспрерывно на фронте, я помню славную пехоту, и артиллеристов, и танкистов, и отчаянных фронтовых шоферов, их мужество и храбрость, невиданное терпение в жару и мороз, в грязи по колено, по болотам, часто на голодном пайке, в драных сапогах, и вши, и прочие «радости» фронтовой жизни.

Но это были мужики, воины, которым все нипочем. И рядом с нами были женщины, большей частью девчонки, которых никто не звал на фронт, никто не обязывал идти на войну. Да никто и не думал об их участии в боевых действиях на фронте, в окопах, среди боевых машин и орудий. В самом начале войны пришедших в армию женщин не было чем ни одеть, ни обуть – промышленность не изготовляла женское военное обмундирование, белье, обувь, одевали в мужское обмундирование. О санитарных условиях для женщин я уже и не говорю.

Я видел в  боевых условиях санинструктора нашей  роты автоматчиков белокурую красавицу  Наташу, для которой как будто  не было ни пуль, ни осколков, ни противопехотных  мин, когда она бросалась на помощь раненому бойцу, оставшемуся на поле боя. И никакие наши крики и ругательства ей вслед : «Куда тебя черти несут, вернись, убьют!» - не могли ее остановить. И никакой пользы, одно стремление – спасти человека. 
Я видел нечеловеческий круглосуточный труд женщин – врачей и медсестер в полевом госпитале под Сталинградом, в палатках, с фонарями «летучая мышь», при непрерывном потоке раненых.... Я помню как за нашей санитарной машиной, с красными крестами на боках и на крыше, гонялся фашистский истребитель, обстреливая с бреющего полета, а медсестра, сопровождавшая нас, раненых, до эвакогоспиталя, только уговаривала нас: «Ничего мальчики, не бойтесь, у нас водитель опытный, он обдурит немца, все будет хорошо». А на самой от страха лица не было, только огромные, полные от ужаса глаза. Нам повезло, кончились у «аса» боеприпасы и он улетел. Машины стали. А медсестра выскочила из машины, помахала кулаком вслед немецкому самолету и, улыбаясь, сказала нам: «Ну что я говорила, а вы боялись!».

Я видел, как яростно и бесстрашно защищали девушки-зенитчицы от немецких бомбардировщиков фронтовую железнодорожную станцию Пола на Северо-Западном фронте, на которой были сосредоточены фронтовые эвакогоспитали, базы снабжения, артиллерийские снаряды. Я видел девушек-саперов на переправах через реки Ловать, Пола, Днепр. А девушки-дорожники на фронтовых дорогах и в европейских городах! И я никогда, за всю войну никогда, не слышал от женщин-воинов ни одной жалобы о тех трудностях и неудобствах, которые им приходилось переживать. Да и после окончания войны они вели себя намного скромнее некоторых мужчин.

С каждым годом  редеют ряды участников Великой Отечественной  войны – фронтовиков, партизан, подпольщиков и тружеников тыла. Страшно подумать, что вместе с нами уйдет в небытие правда о подвиге советских людей, граждан бывшего Советского Союза, спасших человечество от страшной чумы – германского фашизма. Вот почему я решился написать этот очерк о наших женщинах, вынесших на своих плечах тяжелое бремя невиданной в истории человечества той страшной войны. Это лишь маленькая доля того, что было на самом деле.

Лично я считаю, что пребывание женщины на фронте, даже не совершая героических поступков  – уже подвиг, заслуживший всенародной памяти.

Внук участника боевых действий, не пожелавший себя назвать, вспоминает:

Дедушка мой  принял лютую смерть в николаевском отделении гестапо. Хоть сам он членом местной подпольной организации  не был, но что-то знал о подпольщиках, что и гестаповцы тоже хотели узнать. Допросы, пытки... Попавшему в гестапо, была тогда только одна дорога - на тот свет. Не сдашь своих - немцы замучают, сознаешься – отправишься на поруки к своим. Дед выбрал себе смерть в гестапо - хоть и нелегко было там умирать, ой как нелегко. Но не сдал, выдержал... 
 
Фрицы надели на него мешок, и били молотком. После этой процедуры дед прожил еще три дня. Разговаривать с моей бабушкой, которая ходила к нему пешком, через весь город, оставляя двух малолетних дочерей дома одних, без присмотра, жуткой зимой 43-го. Пускали немцы родных к замученным арестантам - поговорить через решетку, напоследок. О чем они разговаривали тогда друг с другом, что чувствовали - Бог знает. 
 
Даже статуса участника войны дед посмертно не удостоился - а была бы бабке хорошая надбавка к пенсии. Но - не дали...
 
На освободившееся в квартире место немцы подселили своего, офицера. Фриц был на вид суровый, строгий и страдал патологической немецкой аккуратностью. Мама ужасно его боялась поначалу, как и бабушка. Немцев стоило бояться, сами понимаете: захватчики, фашисты. А у этого была еще такая вот манера: постоянно оставлял в своей комнате на столе тарелку, полную шоколадных конфет. Да еще и подходил каждый раз к бабке, показывал на тарелку с шоколадками, и говорил что-то - строго и сурово, в обычной своей манере. Ах, как бабушка боялась тогда, что опухшие с голодухи дети не выдержат, да и стянут конфетку-другую! У немцев ведь очень строго было насчет воровства - запросто могли и расстрелять вора, даже ребенка. И бабушка, проклиная фашиста, целыми днями только и волновалась, что об этих конфетах.
 
А через пару недель немец не выдержал, пригласил из комендатуры переводчика, и тогда уж кричал, топал ногами, сердился - мол, почему шоколадки не кушаете, я ж для вас, для детей эти конфеты оставляю, а вы думали, я поиздеваться над вами хочу, да вы за кого ж меня принимаете?! Вот так. Человеком оказался фриц... 
 
А потом пришли наши. И вместо одного немца на квартиру подселили сразу полвзвода русских пехотинцев. Правда, пожили они всего-то пару дней - да и ушли куда-то дальше воевать. После их ухода в доме не осталось ни вилок, ни ложек, ни кружек. Приходят дети утром на кухню, а там - никакой посуды нет. Только бабушка сидит, утирает с глаз слезы умиления, и повторяет: "Наши, русские, родные, слава Богу! Наши пришли!"